В "Декамероне" Боккаччо чума смывает все законы и старые правила, "выравнивая площадку". Боккаччо как бы говорит нам, что существуют разные нравственности, и они зависят от обстоятельств. Но согласен ли Творец с таким человеческим умозаключением? Возможно ли попрание Закона со ссылкой на экстремальные обстоятельства или нужно до конца уповать на милость и помощь Всевышнего...? Вот вопрос, который в "Законе Джунглей" встал ребром между Львом и кровожадной Пумой...
 



*И кто это там смеет утверждать, что Солнышко ласковое?!..*

Джунгли. Лианы вьются.
Речка с тёмной водой.
Звери пришли напиться
К речке на водопой.

Жирафы и обезьяны,
Мангусты, тушканчик каждый,
Верблюды, козлы и бараны –
Все изнывают от жажды.

Скачет сайгак вприпрыжку,
Щебень копытит звонко,
Рядом несёт мартышка
В желтых зубах мартышонка.

Катятся мелкие камни
С берега в мутные волны:
«Ну-ка, подвиньтесь, лани»!-
Волк проворчал беззлобно.

И у воды теснятся,
Пьют, от велика до мала,
Смело, жизнь не боятся –
Ведь перемирье настало!

А на откосе песчаном,
В мантии пышной своей,
Властно следит за стадом
Грозный царь всех зверей.

Твёрд его профиль гордый,
Великолепна грива,
Звери в глаза ему смотрят
Трепетно и льстиво.

Хвостом перед ним виляют,
Юлой перед ним юлят.
Все потому что знают
Джунглей они царя.

Лев же невозмутимо
Щурясь, глядит на небо:
Ни одного пилигрима-
Облачка – ну хоть где бы!

Рядом змея прошуршала
Хрусткой и ломкой отавой;
Пекло камыш иссушало
До сердцевины самой.

Сбросило листья махуа,
Птицы кричат тоскливо,
Солнце дрожит, как муха,
В адской жаре пугливо.

Лев обратился к зверям:
«Небо смогли мы прогневать!
Я к вековым деревьям
Предков иду проведать.

Бейте, слоны, в барабаны,
Цапли – венки пусть вяжут,
Пойте богам осанны,
Ждём, что нам кости скажут».

В роще священной куллу
Снадобье вылил «муфуго».
В такт барабанному гулу
Кубок потряс из бука.

Бросив гадальные кости
Разом на козью шкуру
Ни в торжестве, лев, ни в злости
Прямо как мудрый гуру.

От нетерпения шуму
Звери подняли немало.
Лишь кровожадная Пума,
Молча одна стояла.

«Срок, наконец-то, указан», -
Лев произносит вслух:
«Ливень спасительный в шраван
Даст нам Великий Дух».

Звери хвалебные гимны
Радостно пели вождю.
Знают, придут что ливни,
Верят, что быть дождю.

К царской его пещере
Тащут они дары,
В истине древних поверий,
В правилах жизни-игры.

Ведь это известно давно
Кобрам, гаурам, медведям –
Всё что вождю суждено
И суждено его зверям.





*Мертвые правят живыми.*
Огюст Конт.

Годы проходят мерно,
Медленно время тлеет.
В жизни закономерно
Всё на Земле стареет.

Лев тяжелей стал немного,
Бороду отпустил.
Также лежит у истока,
Лапу в воду опустил.

Но не река уж это.
Русло её пересохло.
В самое жаркое лето
С солнцем, как алая свёкла.

Всё что оставило солнце
От изобильного русла –
С грязной водой болотце
Выжатой пеклом в сусло.

Лев на своём помосте
Кубок потряс – грааль,
Бросив гадальные кости.
Смотрит задумчиво вдаль.

Жёлтое марево скрыло
Горы, холмы. К косогору
Пыль раскалённого ила
Видно сквозь марево взору.

Это бредут гауры
Сгорбясь, издалека.
Выцвели бурые шкуры,
Впали, ввалились бока.

Клубы тяжёлой пыли
Густо покрыли солнце.
Знает лев: звери решили
С жажды идти на болотце.

Еле бредут, и протяжно
В марево скорбно мычат.
Солнце палящее страшно
Свой совершает обряд.

Всё покорилось зною;
Стало махуа похоже
Сбросив кору с листвою
На сухожилья без кожи.

В берег впиявились корни –
Злые старушечьи пальцы, –
Рядом, на выжженном дёрне
Сохнут жуки страдальцы.

А у воды у мутной
Столпотворенье такое!
В сени тенистой, приютной
Все как в Ковчеге у Ноя.

Словно деля наследство
Зебры, волки, бегемоты
Вместе, не зря на соседство,
Жадно лакают воду.

Хищник жуя растенья,
Грязной водой запивая,
Знает, что лев примиренье
И́здал, повелевая.

ВДРУГ…завоняло кровью –
Это без лишнего шума
Скрывшись за спину воловью
Съела мартышку пума.

Лев потянул тогда воздух,
Гневом глаза запылали,
Скрежет когтей его острых
Схож был со скрежетом стали.

Сердце своё ненавидеть,
Пума, ты не смиряешь.
На водопое обидеть –
Джунглей закон нарушаешь».

Хищно она ухмыльнулась
В этот палящий зной,
Нагло в лицо усмехнулась:
«Что мне закон пустой?!

Списаны все законы -
Старые предрассудки -
Жить теперь будем поновой,
Сильному – карты в руки.

Засуха, Лев, опалила
Мёртвым дыханьем порядки,
Засуха освободила
От надоевшей оглядки.

Что мне, старик, тебя слушать,
Что подчиняться тебе,
Если хочу я кушать -
Пищу беру себе».

Замерло всё в мгновение,
Всё замолчало, притихло...
Жуткое оцепенение
Джунгли на время постигло.

Взгляды врагов скрестились,
Будто в бою секиры.
И в напряженье застыли
Бога войны кумиры.

Звери дрожа от страха
Бросились наутёк.
Взмокла на мышке рубаха,
Заяц залез под пенёк.

Горный баран заблеял,
Кричит, удирая «б-э-э-э,
Мне суховей навеял,
Чую, что быть беде».

Ну а пришлы́е гауры
Счастье отмерив милью
Стадом спасали шкуры
В мареве с рыжей пылью.

Лев на неспешных лапах
К Пуме навстречу шагнул.
Джунглей вдохнул он запах,
Царскою гривой мотнул.

Взором обвёл он джунгли
Мудрые… юные вечно…
Жалко, что времени угли
Пыхнули так быстротечно.

Всё здесь знакомо с детства,
Всюду – его владенья;
Предков приняв наследство –
Принял зверям служенье.

В храме покрытом златом
С джунглями он венчался.
Быть и отцом и братом
Зверям своим поклялся.

«Пума, мне кости сказали
Засуха кончится в шраван.
Предков твоих скрижали
Не облекай ты в саван.

Не наделяй себя богом
И не считай себя лучшей.
Будешь наказана строго
Силою неба жгущей».

И вырвался с рыком гнев!
Бились на смерть, без проды́ху
Пума и старый лев,
Как два слона за слониху.




"Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков".
Иешуа Га-Ноцри. Мастер и Маргарита.

Джунгли. Лианы вьются.
Палит две луны уж зной.
Звери пришли напиться
К речке на водопой.

А у реки той – пума
Скалит клыкастую пасть,
Кажет острые зубы,
Держит свою там власть.

Кучею сбились звери,
Всем очень хочется пить,
Но пуме никто не верит,
Ведь может она убить.

И расходились в джунгли,
В пекле глухом задыхаясь.
Медленно развернулись,
И побрели, шатаясь.




*Что бы не случилось с Землёй – случится и с детьми Земли.*  Индейская поговорка. Племя Дакота.

Джунгли. Лианы не вьются.
Ливни не наступили.
Пума лежит, задохнувшись
На раскалённом иле.

Смотрят пустые глазницы
На беспощадное солнце, –
Небо не дало водицы,
Небо сожгло болотце.

Русло в тот зной чадящий
Коркой покрылось прочной,
А ручеёк поящий
Впадиной стал бессточной.

Ветер листву бесцельно
В чёрном метёт редколесье.
Солнце одно, безраздельно
Властвует в поднебесье.

И это известно давно
Кобрам, гаурам, медведям:
Всё что Земле суждено
И суждено её детям.



    Конец

 

Опять тиски воспоминаний
Застигнули меня врасплох,
И суррогат немых желаний,
В душе подняв переполох,
Ко мне ворвался вероломно
И пилит он меня бескровно.

Без жалости и сожаленья
Ползёт в груди моей сомненье,
Что сделал что-то я не так,
Что своему я счастью враг.

Опять мечусь, как в клетке птица,
Воспоминанья вереницей
В больной несутся голове,
И за окошком соловей,
Воспев любви своей романы,
Мне только сыплет соль на рану.

И снова слышу: твой ответ
Завис меж «да» и между «нет»,
Повис меж мною и тобою
Как между небом и землёю,
На грани будущего с прошлым,
Как между чистым и меж пошлым.

Бегу вперёд я наугад
Бегу чрез дождь, бегу чрез град,
Стоптал свои ботинки
И весь промок до нитки,
А нерешительный ответ
Не говорит ни «да» ни «нет».

Что ж делать мне: бежать иль ждать,
Каких мне звёзд с небес достать,
Какие вырастить цветы,
Чтоб «да» ответила мне ты?

Амура в помощь я зову:
«Я слышал про тебя молву,
Твердили – ты любви гонец.
Так помоги же, наконец,
Меня с любимою свести
И счастье с нею обрести».

Со смехом молвил он: «Пустяк,
Готовься к свадьбе, холостяк»!
Смеясь, за ней он улетел,
Я ж, не дыша, в окно глядел.
Стучало сердце в ожиданье,
Давило, мучило терзанье,
Сверлила мысль, кипела кровь –
Вернёт ли мне Амур любовь?

Вдруг вижу: он летит домой,
К земле с поникшей головой.
Пустой отбросил свой колчан
И выпил с водкою стакан,
Сломал свой лук и молвил, злой:
«Глаз потерял я, видно, свой».
«Что ж делать мне»? – промолвил я,
И из-под ног ушла земля.

Как только вновь обрёл опору,
Опять стрелой помчался в гору.
В пушистых нежась облаках,
Вершины дремлют. На устах
Твоё я имя произнёс
И скалы покорять пополз.

Кипя волной о горный берег
Меня окликнул грозный Терек:
«Безумец,- молвил он, - очнись,
Зачем ты слепо лезешь ввысь?
Ведь там, в туманной дали,
Лишь кручи в снежной шали».

Ему в ответ звучало эхо
Неверья моего лишь смеха:
«Твоим словам цена не в грош,
Ты не любил и не поймёшь».

«Я знал любовь, как ты, юнец,
Я знал любовь и был глупец.
За призраком её бежал,
Но та любовь – в спине кинжал».

Встревожив камни под водой,
Он гневно покачал волной,
Потом как будто застонал,
Поднялся пеной и сказал:

«С моей Земфирой подошли
Мы как-то раз на край земли,
Взирали на ночные дали,
А губы мне её шептали, –
Шептали вкрадчиво, игриво,
Дыханьем млея не фальшиво:

«Созвездий, видишь, галерея?
Лети в созвездье Водолея,

С водой живой добудь кувшин. –
Ты сможешь всё, мой "Алладин".

Когда я той водой умоюсь,
То в ликованье успокоюсь:

Впитая красоту небес
Я стану краше всех принцесс.

Я, словно солнце средь планет,
Затмить хочу весь высший свет.–

(Глаза Земфиры, как во хмЕ́ле,
Вдруг распахнулись, заблестели):

Пусть чары в кувшине небесном
Склонят весь мир в восторге лестном;

Лишь я достойна величанья!
Добудешь? – назначай венчанье».

Помедлив Терек продолжал:
«Позыв любимой, как кинжал,
Своею дерзостью обжог.
Но я влюблён был, видит Бог!
Да застилал глаза, к несчастью,
Любовный пот, рождённый страстью.

Схватив покрепче удила,
Я мигом оседлал орла,
Стремглав взлетел под небосвод,
Но вдруг… ударился об лёд.



Мы падали с моим орлом
На Зильгахох. Ну а потом –
Удар! Я холод ощутил
И глыбой льда навек застыл…

Но как-то, утренней порой,
Меня луч солнца золотой
Взласкал. Искряся на снегу –
Я Тереком теперь бегу.
А что она? – взглянула строго,
Ответив: «Я люблю другого».

«Прости, но только в этот раз
Меня не сдержит твой рассказ», –
Ему ответил я и вновь
Полез, сдирая ногти в кровь.
Вот камень в пропасть улетел,
Орёл крылами прошумел,
Но твоё имя эхом
Расстроит план помехам.

Упасть, рискуя, встал на пик,
На камне высек нежный лик,
И смотрит на меня в упор
Луны печальной грустный взор.
Не отвести своих мне глаз
От этих вычурных прикрас,
Ведь на меня с гранита
Глядела Афродита.

Вплёл звёзды я тебе в косу,
А по утрам носил росу,
Тебя из рук своих поил,
Твой каждый вздох в груди ловил.
В стихах свою любовь вознёс
И лунной ночью, полной грёз,
Взмолил, дыханье затая –
Ответь, любимая моя!

Но шепчут каменны уста
Ни «да», ни «нет», ни «нет», ни «да».


 

Песня (дополнение к поэме)

Утром луг поцелует рассвет,
Утром в речке смеётся вода,
Знаешь, девочка, это ни "нет",
И тем более это ни "да".

Припев:

Мы ответ недвусмысленный ждём,
Но линейно не все в этом мире,
Мы порой забываем о том
Дважды два не всегда что четыре.


Ожил луг; соловьиный куплет
Разнесла по равнине вода,
Твои губы шептали мне "нет",
Но глаза тихо молвили " да".

Припев
Мы ответ......

Ах зачем же, зачем Алладин
Беззаветно поверил Земфире,
И холодною льдиной, один
Он застыл, заплатив своей лире.

Припев.
Мы ответ недвусмысленный ждём.....

 

 

Осень. Холодный ветер.
Давно отцвели сады,
Старец тяжёлый бредень
Тащит силком до воды.

Он непогоду ругает,
Бабку свою клянёт,
Ту, что всегда всё хает,
Вечно что плешь грызёт.

Раз он забросил бредень,
Вытащил – бредень пустой,
Дважды, и снова беден,
Полон травы лишь морской.

Трижды тогда кидает
Бредень тяжёлый свой,
И в третий раз вынимает
С рыбкой его золотой.

Рыбка была непростая,
С дедом речь повела:
Будет уха, мол, пустая,
Больно уж я мала.

Выпусти, старче, меня,
Верни меня снова морю,
За это тебе тогда я
Желания три исполню.

Проси старик, чего хочешь,
Проси богатства любого,
Всё, что угодно запросишь,
К вечеру будет готово.

Старик развёл тогда руки –
Что же за диво это?
И побежал к старухе
Своей он просить совета.

И бабка долго не гадая
Богатою решила стать.
«Я те-рь дворянка столбовая.
И эта должность мне подстать!

А чтоб всё было не впустую
Давай хибару мне крутую,
Ещё на плечи соболя,
Да гренадёра в писаря."

Промолвить баба не успела,
Как пыль вокруг столбом взлетела.
И вдруг за серой пеленой
Блеснул фасадик золотой.

Старуха на себя воззрилась
И непомерно изумилась –
Прикид от лучших кутюрье
(Пора забыть уж о старье).

В собольей душегрейке важной
Стоит пред виллой трёх этажной,
На пальцах гайки загибает,
По фене с слугами лобает.

Галда с крестом на миллион,
Тату на шее: скорпион,
В ботфортах красных, что гвоздичка,
На маковке – парчёва кичка.

Дед как увидел – по лбу хлоп:
«Эт ты Петровна?!» – «Эй, холоп!
Кончай дурацкий разговор
И прямиком на скотный двор.
Да где там писарь-т – гренадёр?..»

И вот в разнос пошла старуха,
Что надо началась житуха:
Гулянок, пьянок коленкор,
А ночью – рьяный гренадер.

Прошла неделя и другая,
Старуха наша снова злая:
Всё ж что-то где-то не хватает,
Всё как-то тянет, подгрызает…

«Что там дворянка да царица –
Вот рыбка парить мастерица –
Отмазалась и снова в море,
И вот те ни хлопот, ни горя.

Комса наглее паровоза –
Врубила, понимаешь, босса.
Тот ж океян, ты думай глубже –
В три раза больше нашей суши.

А это так се откупная, -
Рукой махнула размышляя, -
Дворец один лишь и кранты –
А там реальные понты.

Так что подружка, хошь не хошь
Устроим заново делёж:
Мне быть Владычицей морской,
Тебе аквариум, и стой –
Мой гренадёр совсем раскис –
Давай-ка мне мужской стриптиз!!!»

Забушевало тогда море,
Согласно с рыбкиным приказом,
Взлетела пыль столбом и вскоре
Накрыло бабку медным тазом.

И вот в землянке вновь старуха,
Бельё заплатками пошито,
Ругается на рыбку «шлюхой»,
А перед ней её корыто.

P.S.

Мораль здесь, в общем, такова:
старуха в доску не права!
За жадность и за эгоизм,
за низкий свой аморализм
она чуть всё не погубила
и рыбку страшно рассердила.

И дед сей драме стал сподручник -
он вёл себя как подкаблучник.
А не пошёл б на поводу -
то с рыбкой чудной был в ладу.
Имел бы огурцов кадушку,
в условном месте поллитрушку,
рыбачью лодочку у моря
и жил как все, не зная горя.

 

   Конец

 



Под борком, в глухом местечке
Дом стоит у самой речки
На высоком берегу –
Там, где выписав дугу
В тишине, порой безмолвно,
Речка мерно гонит волны.

С крышей, шифером покрытой,
Расписной резьбой увитый;
С дымоходом, словно свечкой,
И с  характерною печкой.
С домовёнком-сорванцом
И затейливым крыльцом.

В снежных валенках одетый,
Бабкиным теплом прогретый,
В ожиданье сказки чуда
Отдохнуть присел как будто.

 В доме тоже все, как надо:
Сушится полынь и мята
На печи под потолком,
Банка киснет с молоком,
Редьки в подполе запас,
Стол, над ним иконостас,
Дверь, хранящая покой
С четверговою свечой,
Паучок в углу замшелом –
Весь уклад в едином целом.

Величать меня Иваном,
Каждый день встаю я рано,
Принимаюсь за работу 
И тружусь себе в охоту.
Дом мой хоть и невелик,
Мне лениться не велит:
Сам себе я ткач, и стряпчий,
И сапожник подходящий.
Ну, а друг мой домовой
Завсегда помощник мой.

Делаю своё я дело
Не спеша хоть, да умело;
За день вёрст пройду не счесть,
Радуюсь тому, что есть.

От политики далёк,
А в хозяйстве знаю толк:
Огород весной сажаю,
Осенью плоды снимаю,
Горевать я не умею,
Коль не жну, так значит сею.

В стойле конь стоит задорный,
Вон хомут его узорный,
Там корова на соломе
Развалилась в полудрёме
,
И протягивает: «Му-у-у,
Где обед мой не пойму-у».
Накормлю коня с коровой,
Почешу ей бок махровый-
Ешь, ты ешь, моя Бурёнка,
Знать, к весне в приплод телёнка 
В рыжих пятнах принесёшь, –
Сено жуй да кушай рожь.

Домовой же ходит рядом,
Меряет хозяйство взглядом,

Покряхтел, доска что отвалилась,
Пожалел, что крыша покосилась.
Я корову вечером дою,
Молочком его я напою,
Он сидит на корточках со мной,
Облизнулся, ждёт он ужин свой.

Вечером гоняем вместе чай,
Вместе испекли мы каравай,
Вот сидим и чай с вареньем пьём,
Разговор степенный мы ведём.

«Вот вчерась опять гонял мышей,
Гнал отсюда прочь я их взашей.
Вон ведь: захотели задарма
Влезть без спроса в наши закрома.

Одного я жирного догнал
И метлой  тотчас ему поддал.
Заорал тогда он, запищал,
Не придет что больше, обещал.
Я в курятник опосля зашёл,
С Петей-петушком я речь завёл:
«Здравствуй, голосистый мой приятель!
Что ж подряд* твой снизил показатель?
Ты уж покумекай, как тут быть,
Ведь не мне же, Петь, тебя учить».

(*здесь – семейный подряд)

«А как с сеном, Кузь, дела,
Хватит, нет ли до тепла?
И в поленнице у нас
Расскажи, какой запас?»

«Заходил на сеновал,
Сена хватит, так и знал.
Да и дров с лихвою – проживём,
Много ль надо нам вдвоём?»

Закурил махорку домовой,
Валенки стянул с себя долой,
К ходикам поставил ближе стул,
За цепочку гирьку подтянул.
Слез со стула и пошёл в чулан:
"Завтра будет холодно, Иван, –
Вон, к морозу завывают волки,
Что их слышно даже аж в посёлке...»

Каждый вечер так мы с ним сидим
Да в окно на улицу глядим.
За окошком властвует сама
Русская красавица-зима.

На окнах выткала узоры, 
Посеребрила косогоры,
На юг отправила грачей,
И, всякой модницы ловчей,
Завила локонами снег.
Покрыла инеем пороги, 
Румянец навела на щёки, 
Закуталась в богатый мех,
Надела шубу с сапогами
И, оставляя за санями
След от полозьев ледяной,
Летит на тройке удалой.

С восторгом тройка резво мчится,
Лишь пыли снежной столб клубится.
Блестит, искрится и сверкает,
Звук колокольчиков роняет.
И скачет девица лихая,
Себе округу подчиняя:
На небе стёрла облака,
И льдом подёрнулась река;
Хрустит, лаская слух, снежок,
Из труб валит седой дымок;
Мерцают звёзды в вышине,
Мороз крадётся в тишине.

На землю вечер опустился,
На небе месяц появился.
В заиндевевшее окошко
Пробилась лунная дорожка.
Верхушки лип безмолвно млеют
В заре пурпурной, и алеют.

Трещат дровишки дружно в печке,
Чернеет полынья на речке.

 Сугроб с забытою лопатой;
Снег от мороза синеватый
В тени амбаров зерновых.
Дымком березовым приятно
Щекочет ноздри. Мир отрадно
Под млечным покровом утих.

 И вечер, словно крест нательный,
В лиричной дымке акварельной
Так близок, кроток и красив,
И так чудесно молчалив…

Сменяет вечер после ночь,
Остатки дня стирая прочь,
И прерывая жизни бег,
Чаруя взор, ложится снег.

В колыбели ледяной
Спит село. Царит покой.
Лёд стеклом лежит на речке,
Домовой храпит на печке.
Спят и мыши, и петух
Только месяц, звёзд пастух,
Мерно по небу плывёт,
Свет свой чудный сверху льёт.
Над лесами, над полями,
Над долинами, холмами,
Наш плывёт гелиодор,
Завораживая взор.

Час рассвета наступает,
Кузька тянется, зевает,
Прикрывая рот рукой,
Чешет ухо он ногой.
Сверху мне кричит: «Хозяин!
Вылезать пора из спален.
Солнце вон уже радеет,
Рано вставший – богатеет».

Потянувшись, я встаю,
Домовому говорю:
«На базар бы съездить надо.
Эх, держись мои деньжата!»
Взял у Кузи кружку с квасом
И ему промолвил басом:
– Что тебе, Кузьма, купить?
Что закажешь, тому быть.

Кузька мой пустился в пляс,
В карман лезет в тот же час,
Берестяный лист берёт
И перо он достаёт.
Обмакнув его в чернила,
Кузька пишет: «Надоть мыло,
Тазик в бане прохудился,
Веник напрочь  развалился. 
Валенки хоть залатал,
Но их тоже б поменял.
Скребень  нужен для бурёнки,
Две холщёвых рубашонки…»

 Здесь задумался Кузьма,
Оторвался от письма,
Видно, вспомнить что-то хочет,
Пишет дальше и бормочет:

«Нитей  прочных взять  версту –
Сеть к весне как раз сплету,
Рогачи у кузнецов,   *
Да коробку леденцов».

Я беру его заказ:
«Будет всё тебе зараз!
Только дома ты сиди,
За порядком тут гляди,
Дверь чужим не открывай,
Скоро буду, так и знай».

Сел на своего коня,
Потянул за поводья,
И поехал полем–лесом
В настроении чудесном.

Застоялся в стойле конь,
И сейчас в груди огонь
Вырывается наружу.
Мчит, захватывая душу,
Сани, напрямки по брегу,
Лишь глаза слепит от снегу.

Вот подъехали к базару,
Пóлно люду и товару.
Привязал уздой коня
У какого-то плетня,
Список Кузькин вынимаю
И к базару с ним шагаю.

Пар с мороза кверху вьётся.
Колокольный звон несётся
Ликованием медовым:
Всех с сочельником Христовым!

Скрип телег, цыганок гомон,
Вор за руку дядькой пойман,
С продавцами торг идёт,
Баба шалью щёки трёт,

Кто-то барыши считает,
Пекарь – воробьёв гоняет,
Пьяный – песню заорал,
Крики, хохот, спор менял,
Поросёнка визг кошмарный,
Одним словом – день базарный.

Час-другой я здесь толкаюсь
Да к товару приценяюсь.
Всё, что надо, закупил,
Только леденцы забыл.
Возвращаюсь я назад,
Направляюсь в первый ряд.
Вдруг гляжу: народ столпился.

(На кого ж эт он воззрился?)
Встали кругом, топчут снег;
Шум, галдёж, мальчишек смех
Доносился непрерывно
Да играла дудка дивно.

 Нет, стоять мне здесь далёко...
"Расступитесь-ка немного", –
Сквозь толпу я пробираюсь,
К музыканту приближаюсь.
Миновал толпы скопленье
И воскликнул в изумленье:
"Что за невидаль, народ?!
Музыкант – искусный кот!" 

В лапках дудочку он держит,
Музыкой базар весь тешит,
А за ним бабуся смотрит,
Глаз своих с него не сводит.

Кот зевак всё забавляет,
Всё на дудочке играет,
Как танцор, притом танцует,
Глаз мне радует, балует.
«Сколько стоит котик твой?
Я беру его с собой!»
Бабка глазом сверканула,

Мед, прищурясь,  отхлебнула,
Сучковату палку взяла,
Цену, сгорбясь,
написала.

Я опешил: «Сбрось немного!»
Но бабуля, глянув строго,
Цокнув, крутит головой:
«Он у нас один такой.
Сердцем чую: так случится –
Кот не раз тебе сгодится».

Кошелёк я вынимаю,
Денежки свои считаю.
До гроша ей всё отдал
И кота с собой забрал.
«По цене и быть товару» –
И иду с мешком с базару.
На коня, и мчусь домой.
Как теперь там домовой?

 Ветер свищет, мчатся сани,
Звонят бойко бубенцами.
По морозному безлюдью
Мой рысак могучей грудью
Режет воздух, словно шашкой.
Я в тулупе нараспашку
Вожжи крепкие держу,
На  бескрайний мир гляжу.

Снег. Кураж. Дышать свободно.
Конь в галоп идёт охотно.
Солнце в синеве хрустальной
Изумрудит снег сусальный,
Тени сосен удлиняет,
Блики алые роняет,
И, попрятавшись в чащобе,
Вдруг зароется в сугробе.

За темнеющим откосом
Забеленные морозом
Показались крыши, хаты
Да соседский пёс патлатый. 

Здесь всё так же: припорошен,
Стог стоит, что летом скошен,
Заколдованная льдом,
Спит Пара глубоким сном,
И такой родной, знакомый
Аромат дымка с соломой.

С ветерком подъехал к дому:
«Кузька, отворяй хоромы!
Нас встречай скорее, друг,
Выпрягай коня из дуг.
Дай овса ему ведёрко,
Обмети снежок метёлкой,
Напои его водицей,
Только чтоб не простудился,
Прихвати дровец для грубки
Да глядеть пошли покупки.
Свой заказ ты принимай,
Всё по списку получай:
Вот те мыло, вот те таз,
Вот те унты в самый раз,
Вот тебе и веник новый,
От меня – кафтан парчовый».

Кузька скачет, веселится,
В праздничный кафтан рядится,
Следом список вынимает
И покупки с ним сверяет.
Всё в наличии, вот только –
Где же леденцов коробка?
Видит этот он грешок,
Достаёт тогда мешок,
Что последним оказался,
Развязал и напугался:
Глядь, мешок зашевелился,
Сам по полу покатился,
Зацепился за комод,
И оттуда вылез кот.

«Это что ещё за диво? –
Молвит Кузя справедливо. –
Ты зачем его принёс,
Как ответишь на вопрос?
Где же леденцов коробка? –
Бьёт вопросом Кузя ловко. –
Обещал ты их купить,
Как теперь без них мне быть?»

«Полно, Кузька, надуваться,
И не стоит обижаться.
Места много, знаешь сам,
Хватит и коту и нам».

Кузька молча влез на печку,  
Потемней найдя местечко,
Я с дороги отдыхать 
Повалился на кровать.
Кот калачиком свернулся,
К Кузьке задом повернулся.
И мурлычет песнь свою
«Баю-баюшки-баю».
Котика рукою глажу,
Он всех песенкой ублажил,
Сон с дремотой навевает
И со мною засыпает.

Солнце вновь за лес заходит,
Снова месяц гордый всходит.
На мир сонный он глядит,
Только лишь Кузьма не спит...

Солнца диск давно поднялся,
Ух, ну я и разоспался!
«Ну-ка, Кузька, хватит спать,
Уж пора давно бы встать», –
Крикнул, а в ответ молчок,
Запиликал лишь сверчок.
«Что такое, Кузя, где ты?» –
Ни ответа, ни привета.
Огляделся: нет кафтана, 
Нет сапожек из сафьяна.
Нет ни шапки меховой,
Ни подстёжки шерстяной.
Я на улицу бегом
Выбегаю босиком.
Вдруг след вижу одинокий,
Маленький и неглубокий...

Что же делать мне теперь?
За собой захлопнув дверь,
Пригорюнившись, сижу
Да в окошечко гляжу.
Не окликнет меня друг,
Не пошутит со мной вдруг,
И махорку не закурит,
И со мной не балагурит.
Может, всё-таки вернётся,
Погуляет – обернётся?
Нет, не слышно никого,
Кроме ветра одного,
Что в трубе моей гудит
Да за окнами шумит.

День прошёл, сгустилась ночь,
Извертелся, спать невмочь,
Думы грустные свербят:
Иль замёрзнет, иль съедят.

Утром рано одеваюсь
Да в дорогу собираюсь.
Помолился на дорожку,
Потеплее взял одёжку,
К часу доброму присели
И пошли с котом отселе.

Долго, коротко ли шли,
К лесу тут мы подошли.
Вот стоят, как исполины,
Предо мной дубы старинны,
Мрачно вóроны кружат,
Сосны снежные скрипят
И качают белой шапкой –
Знать, тебе не будет сладко.

Почесал я лоб тогда,
Если горе не беда, 
Если нет пути иного
Размышлять не буду много,
А отправлюсь в лес дремучий
Не страшась сосны скрипучей.

Может, знает водяной,
Куда скрылся домовой?
Он сидит зимой в болоте
В ностальгической дремоте,
Он от скуки закисает,
Сплетни-слухи собирает.

Дохожу я до болота,
Отыскать теперь забота
Водяного в этой тине.
Как его найти в пучине?
Жутко стало мне чего-то,
Пар клубится над болотом,
Всё вокруг заиндевело,
Камыши застыли белы;
На корягах тины клочья 
Шелестят среди полночья, 
В тучах прячется луна,
Да сплошная тишина.

Что же делать? Я с опаской
Всё смотрю на тину с ряской.
Кто подскажет, как мне быть –
Водяного разбудить?
Потоптался я на месте
Под узорами созвездий,
Огляделся и потом
Камень óтбил сапогом.
Бросил камень, взмутил воду,
Кинул снова камень сходу.

Всколыхнулась тут трясина,
Задрожав, как лист осины,
Что-то хрустнуло, всшумело,
С уханьем сова взлетела
Так, что снег посыпал с ёлки.
В лунном свете, как осколки
Хрусталя, снежинки вились
И на сонный пруд ложились.
Вдруг всплывает водяной –
Глаза рыбьи, с бородой.
Вместо ног его плавник,
В волосах застрял тростник.
От него запахло тиной,
Стовековою трясиной.
Чешуя при звёздах блещет,
Плавниками зло скрежещет .

Громко выплюнул лягушку
И сказал: «Чего, Ванюшка,
От меня ты захотел,
Что встревожил мой удел?
Иль на мельнице твоей
Колесо сломал злодей?
Или пасеку у речки
Кто разрушил? Человече!
Может в этом ты винишь
Водяного? Что молчишь?»

«Что ты, что ты, Водяной!
Хлеб беру я покупной.
Ну, а пасека – цела,
Ждёт лишь летнего тепла. –
Отвечаю ему смело, –
Тут другое вышло дело:
Друг мой Кузька потерялся,
Я вот здесь и оказался.
Где найти его – не знаю,
Вот в потёмках и плутаю
Средь чащоб и средь дубрав». 

И добавил, помолчав:
«Кузькин следик меня вёл,
Да вот снег его замёл.
Стало тёмно… Ни души…
Что мне делать, подскажи?»

Водяной поправил шляпу,
Почесал затылок лапой,
Шевельнул слегка ушами,
Да причмокнул он губами
И сказал: «Ну и проказник,
Кузька - будет мне племянник.
Рос он с детства сиротой,
Вот и вырос он такой.
Знать мы этого не знали,
Домовые чтоб бежали. –

Водяной подплыл тут ближе
И сказал прищурясь тише. –
На какой Кузьма дороге

Я узнал бы от сороки,
Но про это белобока
До сего молчала срока…
Лучше ты, Иван, поди
Да к кикиморе сходи.
Здесь, в овраге обитает,
Может быть, она что знает.
Ну, а я назад. Лады? –
Жабры ссохлись без воды».
Развернулся и в болото:
Знать, ему там жить охота.

........................................
.......................................

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СКАЗКИ ЧИТАЙТЕ В МОЕЙ КНИГЕ! Заказать книгу...»
 


 

Видео Аудио Фотогалерея Купить книгу Контакты Отзывы

ВНИМАНИЕ!!!

Охраняется законом об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой её части запрещается.